August 12th, 2003

(no subject)

Наклонившись над раковиной, он молча смотрел, как кровь смешивается с теплой водой, как розово-коричневые линии колеблются, перетекают и дрожат в движении. Как потом жидкое закручивается и стекает вниз. Кровопускание, изменение давления, освобождение от лишнего.
В пятой серьезной минуте, в запачканных полотенцах, в мелодичном звоне заключался смысл и медитация. На желтом линолиуме пятна крови выглядели очень грязно, как будто сама грязь покидала ее и находила свое место в этом мире. Свернувшись, засохнув и приклеившись к его дому, пометив его звуком смерти, запахом железа и банановым йогуртом, содержащим необходимые для модема команды, регистры и пункты назначения — развлекающие только туристов, ведь только они едут сбросить легкие, прокуренные черные легкие в мягкую траву, в землю, загаженную полусгоревшими бутылками — которые в лучшие времена были выпиты досуха, в лучшие времена, когда весь мир был расставлен по местам, когда ворон спиздил утюг, когда пятнистые жабы скакали до третьей вполне в безопасности, даже наслаждаясь прыжками, прогреваясь солнцем, разбрасывая капли света.
В бетонной стене, по разные стороны которой разные святые рыбы, клоуны и взаимодействия. В стеклянной стене, взрезавшей пространство и бликами успокаивающей. В магической стене, которая есть то самое внутреннее ощущение, озноб, плеск и шипение воды на раскаленных руках.
Ну и что? Что дальше-то? Что? А? Дальше-то что? Дальше? Что затем? А? Кто-нибудь может сказать? Вытечет всё? Продолжится? Как? Ойушки, кровяные тельца, да вы мои кровяные тельца! Ой да может ли кто-нибудь? Ой да? В пляс? Что? Что? А? — так приблизительно Мирон Ортодоксальный призывал удачу, мешая несколько красных фишек с черными и удаляя все лишнее из дымящегося хрустального шара.
Какие всё-таки забавные всякие слова, это что-то с чем-то.